Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Может, это плата за гордыню, может, это слепой перст судьбы, но неважно. Делай то, что должен, и будь что будет. Я все это время делал то, что должно, и теперь необходимо смириться с тем, что со мной будет. Смириться с болью в плотно забинтованной, но сочащейся кровью конечности, с тряской в вертолете, с невозможностью самому себя обслужить. Будь что будет, на самом-то деле. Сейчас я уже ничего не в силах изменить — только повиноваться фатуму, только повиноваться воле Господней, если она все-таки есть.
Ведь Его пути неисповедимы. К чему приведет мой подрыв? Не знает и не узнает никто. Но ведь он отразится не только на моей жизни — он отразится в той или иной мере на всех моих потомках, которые у меня, скорее всего, будут. Он отразится на тысячах людей, что подписаны на мой канал в Telegram и узнают об окончании моей «карьеры». Даже если они забудут об этом спустя минуту, отложив смартфон, все равно все будет немного иначе, и чем закончится — неясно. Да ничем, в принципе, не закончится, и никогда. Нет начала, нет конца, есть только события, каждое из которых вытекает из предыдущего, и они будут продолжаться до тех пор, пока солнце не погаснет, а мир не канет в небытие.
Но до этого момента еще далеко. Близко сейчас до внутренней обшивки вертолета, до тех людей, что тоже сидят в салоне. Но ни думать о них, ни смотреть на них я не хотел. Видимо, ранение и обезболивающее еще держали меня в состоянии некоторой замутненности рассудка, поэтому все окружающее было для меня не очень интересно. Только встреча с Алиной, только отдых. В остальном и тело, и мысли сковывала страшная апатия, не позволяющая мне сосредоточиться на чем-то или даже крепко задуматься. После нашествия крушащего и уничтожающего все грызуна голова была полупуста и не хотела принимать в себя что-либо.
Полет мне показался уже не таким долгим, путь от него до госпиталя — тоже. Там повторялось все, через что я проходил неоднократно. Опросы на белом кафельном полу приемного отделения, где мне пришлось пересказывать обстоятельства ранения и объясняться, что я — приписанный к такой-то воинской части доброволец.
На полу приемного отделения и кроме меня лежало достаточное количество людей. На полу и справа и слева стояли такие же носилки, бойцы общались между собой, встречали каких-то знакомых, рассказывали свои истории. Для меня же это все представлялось процессом не особо интересным — меня ничего особо не связывало с этими людьми, кроме обстоятельств, в которых мы оказались. Подобные разговоры я слышал много раз до попадания в госпиталь, услышу много раз там, да и после госпиталя, в принципе, тоже. Все мы проходили примерно через одни и те же ситуации на фронте, хоть и с разными вариациями, все знали какое-то количество «интересных» историй, которые на самом деле были весьма типичны и стандартны. Обсуждали и гражданскую жизнь, но и в ней у многих людей было достаточно пересечений — в значительной части раненые были мобилизованными, уроженцами каких-либо отдаленных участков и деревень, зарабатывавшими на жизнь своим трудом. Добровольцев было сравнительно мало, и их можно было разделить на три условные категории, по суждению одного из моих сослуживцев: бывшие заключенные, бывшие силовики и искатели приключений. Хотя на самом деле искателей приключений среди бойцов было много, больше, чем силовиков и сидельцев, поэтому их при желании тоже можно было бы разбить на какие-то свои подгруппы. Вот кого среди добровольцев действительно было немного, так это людей, которые ехали на войну за заработком — больно уж сомнительными последствиями могло обернуться подобное трудоустройство.
Опрос был закончен, меня отделили от толпы переговаривающихся между собой солдат и понесли вглубь здания по каким-то коридорам. Ноющая боль резкими толчками просыпалась, когда одетые в армейские футболки и шорты срочники потряхивали каталку, на которую поставили носилки. Это уже нельзя было назвать агонией, просто состоянием утомленного и сильно поврежденного организма. Боль была моей верной спутницей, однако я старался не обращать на нее особого внимания. Зачем фиксироваться на том, от чего нельзя было избавиться и отделаться? Ее все равно никуда не денет большое количество ненаркотических обезболивающих, а опиоидами меня больше не кололи — и наверное, это к лучшему. Я слышал, многие выходили из госпиталей с устойчивой привязанностью к подобным препаратам, но мне это не грозило.
Каталка остановилась возле дверей рентген-кабинета, и я краем уха услышал разговор, который, вопреки моему равнодушию ко всем окружающим беседам, был мне интересен — разговаривали про раздачу гуманитарщиками сим-карт. Внезапно в несколько отупевшем от произошедшего мозгу родилась светлая идея — закинуть в телефон свою сим-карту, которая уже давно и спокойно лежала у меня под чехлом. Все должно было заработать — если взять в долг у оператора, я уже смогу выйти на связь с Большой землей. Но не со всей землей, конечно, а только с самыми близкими мне людьми — в первую очередь с женой.
В рентген-кабинете не случилось ничего интересного, как и за весь ближайший месяц, что я проведу по различным медицинским учреждениям Министерства обороны. Женщина средних лет в белом халате запечатлела мою ногу, когда меня положили на стол, и я опять остался на несколько минут наедине с собой, ожидая результат. В определенный момент что-то меня потянуло посмотреть вниз, и я удивился непривычности открывавшейся мне картины — левая ступня привычно поднималась вверх, в то же время правая нога заканчивалась в самом неожиданном месте. Сознание еще не могло принять произошедшее, поэтому я с большим интересом изучал черные трико (меня в них нарядили сразу после операции, так как мои боевые штаны были разрезаны и выброшены), которые обтягивали поломанное тело. Нужно привыкать к подобному — свою правую ногу я больше не увижу никогда. Теперь я выгляжу так. Пусть немного