Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– А фильм-то хоть как называется? – задал я последний вопрос.
– «Особое задание», – ответил Шура. – Между нами, мандула редкостная. Но песня хорошая.
Оленька улыбнулась и погладила его по макушке.
Вскоре после этого явились возмущенные соседи и пообещали вызвать милицию. К тому же выяснилось, что все выпито, а денег ни у кого не осталось. Так что пришлось расходиться вполпьяна, я даже на метро успел. А потому содержание этого разговора я запомнил крепко и на следующий же день принялся изучать репертуар кинотеатров и программу телевидения на предмет «Особого задания» – хотелось все же услышать Оленькину песню, увидеть в титрах ее фамилию и посмотреть, наконец, на столь взволновавшую меня Ларину.
Искомое я нашел на третий день: «Особое задание» шло на дневном сеансе в «Свете», маленьком кинотеатрике на Большом, где крутят старые и документальные фильмы. Под каким-то предлогом я отпустил остохреневших студентов, вскочил в троллейбус и успел к самому началу сеанса. В зале сидели десяток старушек и парочка хулиганистых школьников, явных прогульщиков. Фильм полностью оправдал Шуркину оценку. Революционно-патетическая мура, содержание которой я начисто забыл, не успев даже выйти из зала. В памяти осталась только Татьяна Ларина. Ее внешность, голос, движения потрясли меня. Она воплощала в себе все то, что было недодано мне в этой жизни. Я же в свою очередь потряс жену, явившись домой с букетом пышных гвоздик. Она подозрительно принюхалась, не пахнет ли от меня спиртным или чужими духами – а мне просто хотелось праздника. Но праздник упорно не начинался, и через месяц я забыл и про Ларину, и про свои глупые грезы.
Вспомнил я о ней и о них года через два, прочитав заметку о том, что чехословацкий фильм «Вальс разлук», одну из главных ролей в котором сыграла советская актриса Татьяна Ларина, получил на Каннском фестивале приз за лучшую операторскую работу. Я дал себе слово непременно посмотреть этот фильм, но в нашем прокате он так и не появился, и я снова забыл…
Мои воспоминания прервал резкий звонок. Я снял трубку телефона, но услышал там лишь долгий, непрерывный гудок. Звонок повторился, и только тогда я сообразил, что звонят в дверь – впервые за все пять месяцев моего пребывания в этой квартире.
– Нюточка! – вспомнил я и помчался открывать. Она вошла, с любопытством осмотрела прихожую, ничем не заслуживавшую такого внимания, заглянула на кухню и только потом спросила:
– Можно войти?
– Вошла уже, – рассмеялся я. – Книжки смотреть?
– Ага. Где они у вас?
Я провел ее в комнату, показал полку и стопку книг на столе. Она затихла и принялась снимать книги с полки, разглядывать, ставить на место. Я молча следил за ней.
– Это что? – Она показала мне черную книжечку.
– Это «Дхаммапада», буддийская книга.
– А-а… – Она уважительно потерла книгу ладошкой, поставила на место и взяла другую. – А это?
– Это Марк Аврелий. Был такой римский император.
– А это? – В руках у нее был толстый том в кривоватом кустарном переплете.
– Это философ Лев Шестов.
– Хороший? – серьезно спросила она.
– Хороший, – столь же серьезно ответил я.
– Тогда почему так плохо напечатано? – Она ткнула пальчиком в блеклые, расплывшиеся машинописные строчки.
– Это называется самиздат, – объяснил я. – Раньше за такую книгу могли здорово наказать.
– А сейчас?
– Сейчас тоже могут.
– Понятно. – Она опасливо положила книгу и потянулась за следующей. – Какое название смешное, почти как «Винни-Пух»!
– Ну, это не совсем «Винни-Пух», – пробормотал я, покрываясь испариной: эта маленькая чертовка безошибочно выбрала четыре любимейших моих книги.
Нюточка раскрыла «Пополь-Вух» и, наморщив лобик, стала громко читать:
– Это – рассказ о том, как все было в состоянии неизвестности, все холодное, все в молчании; все бездвиж-ное, тихое; в пространстве неба было пусто… Это – первый рассказ, первое повествование. Не было ни человека, ни животного, ни птиц, крабов, деревьев, камней, пещер, ущелий, трав, не было лесов; существовало только небо… Поверхность земли тогда еще не появилась. Было только холодное море и великое пространство небес… Не было еще ничего соединенного, ничто не могло произвести шума, не было ничего, что могло бы двигаться, или дрожать, или шуметь в небе… Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего… В темноте, в ночи была только лишь неподвижность, только молчание…
– А? – каркнул я, выныривая из оцепенения, в которое погрузил меня голос девочки. – Ты что-то спросила?
– Можно взять почитать?
К груди она прижимала «Пополь-Вух».
– Что? Да-да, конечно можно… Еще посмотреть хочешь?
– Хочу.
– Тогда поройся, а я пойду чайник поставлю.
В прихожей, прислонясь к косяку, стояла Татьяна Ларина.
– Здравствуйте, – произнесла она своим чарующим контральто. – Было открыто, и я вошла. Вы так хорошо сидели, я не хотела вам мешать.
– Ну что вы, нисколько… Вы нисколько… Я хотел сказать… Чайку вот…
Я окончательно и позорно запутался.
– Нюточка, должно быть, совсем вас утомила, – сказала Татьяна Ларина. – Я заберу ее.
– Нет-нет! – вскрикнул я и почувствовал, что немного прихожу в себя. – Лучше вы оставайтесь. У меня есть кофе, хороший, арабика, из Москвы привезли, а девочку напоим чаем…
Татьяна Ларина улыбнулась, и пол поехал у меня из-под ног.
– Вот что, сосед. Давайте лучше сделаем так: берите ваш кофе и приходите к нам. Лизавета пирог испекла, с брусникой.
– Спасибо, я, конечно…
– Ах да, простите, я не представилась. – Татьяна Ларина протянула руку, и я дрожащими пальцами взял ее. – Татьяна Чернова, можно просто Таня.
– Таня… – Но почему Чернова? Ах да, конечно…
О себе она почти не говорила, и все, что я знаю, было по крупицам собрано из разговоров с Лизаветой и немного с Нюточкой, из ее случайных реплик в ходе беседы на совсем другую тему. Эти сведения осели в моей памяти, и лишь годы спустя я доверил их бумаге, выковав недостающие звенья из летучего металла воображения.
Я узнал, почему не только ее лицо, но и лицо ее покойного мужа сразу показалось мне знакомым.
Я встречался с ним, хотя и было это давно, у моего сокурсника Ванечки Ларина, безвредного малого и славного выпивохи, который был мне, честно говоря, малоинтересен. Даже в самом диком бреду я не мог увязать это достаточно заурядное существо с моей доброй феей и был безмерно и неприятно удивлен, узнав, что Ларина – это не ее девичья фамилия и не экранный псевдоним, а фамилия ее первого мужа, того самого Ванечки.