Шрифт:
Интервал:
Закладка:
![От клубка до праздничного марша От клубка до праздничного марша](https://pbnuaffirst.storageourfiles.com/s18/46363/img/i_029.jpg)
Это только теперь Тетрадь называлась Исписанной Тетрадью– между прочим, и всего-то каких-нибудь два или три дня. Иначе говоря, с тех пор, когда в ней поставили сначала последнюю запятую, потом последнюю точку и, наконец, последнее многоточие. А многоточие, собственно, почему поставили… сказать ещё было что – потому и поставили. И немало чего сказать: столько ещё разных слов оставалось на свете – да места не хватило… Тетрадь кончилась – и из просто Тетради превратилась в Исписанную Тетрадь.
– Вот я и кончилась, – подвела она итог долгой своей жизни.
Жизнь у неё и правда долгая оказалась: на целых тридцати двух листах! А 32 – серьёзная цифра. Гораздо, например, серьёзнее, чем 24, и тем более – чем 12! На двенадцати листах много не напишешь, да и на двадцати четырёх не очень разгуляешься. Вот тридцать два – это совсем другое дело: даже если каждый день исписывать по одному – причём целому! – листу (а исписать за день целый лист очень и очень непросто – сами попробуйте!), то и тогда тетради хватит на месяц – и ещё два чистых листа останется. Два или один… смотря какой месяц, но понятно, что в любом случае месяц – это довольно долго.
Между прочим, Тетрадь так быстро и не заполняли – иногда, конечно, случалось, что писали в ней по целому листу в день, но это редко бывало: чаще напишут строчку-другую – закроют, напишут еще полстрочки – закроют… И потом целый день не открывают. Неделю не открывают. Месяц не открывают. Потому-то и не замечал никто, как Тетрадь постепенно превращалась в Исписанную Тетрадь. Так что время двигалось медленно: посмотришь кругом, а там всё та же жизнь – наша милая странная жизнь…
Строчки были то радостные, то грустные, то длинные, то короткие, то аккуратные, а то и совсем беглые… какие-то мысли, заметки, наблюдения, выписки из книг. Особенно приятно было, когда строчки записывали в столбик: это означало «стихи». От стихов становилось всегда так хорошо, так тревожно! Впрочем, стихи – не стихи… она бережно хранила всё – даже теперь, когда стала Исписанной Тетрадью… или, может быть, особенно теперь, когда стала Исписанной Тетрадью, понимающей, что больше в ней ничего уже не напишут.
«Не беда, что я кончилась, – думала она, – всё когда-нибудь кончается. Беда, что ничего уже не напишут…»
Конечно, нельзя сказать, что Исписанную Тетрадь никогда больше не брали в руки. И в руки брали, и даже перелистывали – не полностью, конечно, а так… страниц пять-шесть. Это было действительно грустно: возьмут, полистают чуть-чуть и – улыбнутся: дескать, смотри-ка, что за старые новости! Неужели когда-нибудь это всё могло быть интересным, нужным, важным – просто не верится… А однажды Исписанная Тетрадь даже услышала (её тогда открыли на одиннадцатой, кажется, странице): «И каких только глупостей тут не написано!»
В тот раз Исписанная Тетрадь впервые в жизни обрадовалось, когда её, наконец, закрыли. Содержать в себе всякие глупости – кому ж это понравится?
В конце концов Исписанную Тетрадь засунули в какую-то тёмную тумбочку. Когда Исписанная Тетрадь привыкла к темноте, она прочитала на лежавшей рядом книге: «Русская литература. Учебник для третьего класса средней школы» – и год издания… настолько древний, что сама Исписанная Тетрадь такого и не помнила.
– Я бабушкин, – смущённо сказал Учебник. – Когда Бабушке было десять лет, она частенько в меня заглядывала. И делала пометки карандашом.
Исписанная Тетрадь едва удержалась от улыбки: такой забавной показалась ей Бабушка, которой десять лет… Действительно, если десять лет, – какая же это бабушка?
Но, стиснув страницы, Исписанная Тетрадь ответила – конечно, без всякой улыбки:
– Конец есть конец. Больше в Вас не сделают пометок. А во мне ничего не напишут.
– Разве в Вас есть ещё место? – удивилась Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками.
– В том-то и дело, что нет!..
– Значит, всё уже написано, – заверила её Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками. – И в Вас, и во мне, и вот… в Учебнике.
– Да как же – всё? – не согласилась Исписанная Тетрадь. – Когда осталось ещё столько слов и столько мыслей!
Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками улыбнулась в темноте и загадочно произнесла:
– В каждой мысли заключены все мысли. И в каждом слове – все слова. И в каждой книге – все книги.
Исписанная Тетрадь не поняла, что имела в виду Тоненькая Папка с лохматыми верёвочками. «Наверное, – подумала она, – в этой Тоненькой Папке с лохматыми верёвочками хранят что-то очень значительное… какой-нибудь необыкновенной важности документ».
И она оказалась права: в Тоненькой Папке с лохматыми верёвочками действительно хранился документ необыкновенной важности. Это была очень старая записка на клочке давно пожелтевшей бумаги. Чернила уже почти выцвели, но строчки всё ещё можно было прочесть: «Солнышко мое, котлеты и картошка на плите. Разогрей и покушай. Я скоро приду. Целую. Мама».
![От клубка до праздничного марша От клубка до праздничного марша](https://pbnuaffirst.storageourfiles.com/s18/46363/img/i_030.jpg)
![От клубка до праздничного марша От клубка до праздничного марша](https://pbnuaffirst.storageourfiles.com/s18/46363/img/i_031.jpg)
Кому ж тут непонятно, что ветер состоит из порывов? Если бы ветер никуда не порывался, его бы, наверное, и вообще у нас не было… То есть, может, и был бы, конечно, но стоял бы себе на месте как вкопанный и не играл занавесками, не распахивал бы дверей и окон, не сметал бы бумаг со стола, не носил бы всякой всячины по городу – обёрток от конфет и шоколада, палочек от мороженого, пакетов и пакетиков… всего, что неосторожные люди бросают на произвол судьбы – иногда отправляя в далёкое и трудное путешествие.
Кстати, если сложить все порывы ветра в один ветер, очень даже легко может получиться Большой Ветер – Ураган, так что лучше не складывать. Ураган не занимается ни обёртками от конфет и шоколада, ни палочками от мороженого, ни пакетами и пакетиками – Ураган занимается крышами домов и самими домами, молодыми и вековыми деревьями, деревянными и металлическими щитами городских реклам: он подхватывает всё это и снова швыряет на землю – правда, далеко от того места, где взял. И сколько ни говори Урагану: «Положи крышу на место!» – он никогда не слушается, а только ещё дальше крышу уносит.
Так что мы с вами давайте не будем складывать все порывы ветра, а поговорим об одном порыве ветра – не очень большом… честно сказать, совсем маленьком – даже, пожалуй, почти неуловимом. Такие порывы иногда называют сквозняками, но слово «сквозняк» какое-то обидное – так что мы не станем его употреблять. Станем употреблять слово «порыв»… Порыв, стало быть, Ветра. Маленький Порыв Ветра.