Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Я уж не говорю о памяти о нас, Доктор. Мы и на пикнике-то стояли за кадром.
Но мы, как я уже сообщала, ни на что не надеемся. Потому что путешествие — это репетиция смерти.
А ведь это была весна, Доктор.
И Южная Африка должна была процветать тамариском и мимозой с яйцо. Несмотря на суровую реальность расовой сегрегации и социальную нестабильность.
И это случилось.
Мы поняли это по гению Шилову.
Потому что в один прекрасный день он вышел на дюну опустевшего океанского лагеря в немыслимо раскрашенных драпировках. Гений Шилов развевался в лучах солнца, как флаг, водруженный таки на высоте, которую никто не собирался штурмовать. Еще у него были солнцезащитные очки в оправе из переливающихся стекляшек. И эти очки не смотрелись нелепо. Потому что солнце и впрямь было нестерпимым.
Это, кстати, гений Шилов первым увидел, что расцвела мимоза.
Пока она расцвела только в самом тихом месте — между дюнами. Но — ей-богу, Доктор! — каждая мимозина была размером с перепелиное яйцо!
Танька надела купальник и легла башкой на свой исписанный аккуратным почерком отличницы рабочий блокнот. И в этих легкомысленных кружевах, в этой резьбе тени от мимозы она смотрелась. И я почему-то подумала, какая это глупость — шуршать пакетиками с барахлом. Я подумала, что Таньке можно было бы с успехом тратить ночи на что-то более конструктивное в более романтической компании, чем вздорная подруга, которая разговаривает с кранами.
Потому что это была весна.
Я сорвала одну ветку, чтобы заполнить пустоту, которая образовалась в сумке на месте каштанов.
А потом мы с Мишаней спустились к океану.
К слову сказать, у нас не было Мишаниного орудия труда. И это было здорово. Потому что, когда смотришь через видоискатель, мир теряет обаяние реальности. А есть моменты, которые просто непозволительно просрать. И — извините, Доктор, — есть моменты, которые просто жаль тиражировать. Потому что даже в нашей жизни еще остались моменты, которыми не хочется делиться.
И уж если дело пошло о нетиражируемых моментах, то я не буду вдаваться в подробности нашего разговора, Доктор.
Скажу только, что почему-то он был о счастье.
Мы говорили о счастье, зарываясь по щиколотку в обжигающий песок, спотыкаясь на склоне, пока не вышли на лучезарный океанский берег. Пустой. Совершенно пустой и совершенно лучезарный, куда ни посмотри.
И Мишаня сказал:
— Мне кажется, счастье — это когда все отстанут друг от друга.
И мы пошли по берегу океана, который не оставлял никаких надежд.
Я пошла в сторону Мозамбика, а Мишаня — в сторону Кейптауна. Потому что он всегда хотел посмотреть на пингвинов, но все работа мешала.
![17 м/с 17 м/с](https://pbnuaffirst.storageourfiles.com/s18/38578/img/i_010.jpg)
НЕМНОЖЕЧКО О СЕКСЕ И СМЕРТИ
Я живу в старом зеленом районе, где в окно можно выбрасывать манную кашу, не боясь попасть кому-нибудь на башку. Это днем. А по ночам у нас тихо. У меня лично дома только храпит кот. И еще у меня храпит сосед с восьмого этажа. То есть он храпит у себя, но его отлично слышно после того, как он вырвал с корнем нашу общую газовую трубу. А до этого было слышно только, как он занимается сексом. Это было слышно из детской. Потому что у меня детская в самой дальней комнате. В таких комнатах нормальные люди делают спальни. Мой ребенок плакал но ночам, жаловался, что соседи снизу кого-то убивают. Я даже один раз спустилась, чтобы предотвратить преступление и успокоить ребенка. Я спустилась в пижаме (потому что когда решаются вопросы жизни и смерти — не до кэжуал). Сосед с восьмого открыл мне тоже в дезабилье. Он одной рукой придерживал полы махрового халата, а другую почему-то держал за спиной. Я зорко заглядывала ему за спину. Хотела высмотреть у него там орудие убийства. Но все-таки я приличный человек и не могу вот так, с кондачка, в три часа ночи предъявлять обвинения, поэтому я деликатно спросила: «Может, нужна какая-нибудь моя помощь?» Сосед страшно засмущался. И от помощи отказался.
Я не знаю, при каких обстоятельствах он выломал газовую трубу. Но после этого его сексуальные фантазии иссякли. И теперь он только храпит.
Но я его не тревожу по таким пустякам. Потому что я тоже не без греха, и у меня даже остались улики в виде биологического потомства. Кроме того, при желании сосед может бросить в меня еще один камень: у меня храпит кот. А может, и я тоже храплю. Я ведь не слышу. Когда я сплю, мне по барабану, какое я произвожу впечатление. Потому что как личность я в это время не существую.
Если честно, мне вообще по барабану, какое впечатление я произведу, когда не буду существовать, как личность. Хотя и подозреваю, что впечатление будет так себе. Вчера, например, я слышала, как в соседней комнате мою дочь упрекала ее одноклассница: «Как? Ты не знаешь, сколько будет трижды четыре?! Да это даже твоя мама знает. Наверное». Да. Я произвожу невыгодное впечатление даже на младших школьников и очень много всякой мишуры. Но моя мишура недолговечна. Я стараюсь рисовать на обоях и творить из хлама с помойки, который потом с легкостью превращается в хлам на помойке. Мне наплевать.
Это у нас семейное. У нас в семье к этому относятся варварски. Только кузина к этому относится, как Фома Аквинат. То есть тоже наплевательски.
Она говорит: «И слава богу!» Что, говорит, радует? Когда это прекратится, не надо будет готовить. А то так затрахало таскаться каждый день в магазин.
Моя кузина почему-то большие надежды возлагает на двенадцатый год.
Я ей сказала, что мы тоже об этом думаем. Вот, например, последний раз я об этом думала, когда подавилась яблоком. А Молекула хлопал меня по спине (без куража надо сказать) и говорил, что такая же фигня произошла с Гиляровским. А предпоследний раз я об этом думала, когда у меня в задрипанной стране остановилось сердце. Потому что я хлебнула рома из горла. А мой товарищ сочувственно взял меня за руку (без всякого пульса, полагаю) и сказал, что такая же фигня произошла с «господином из Сан-Франциско» Бунина. Тогда мое сердце снова пошло. А то бы я так и умерла с чувством стыда, что не прочитала произведения великого писателя.
Я сказала кузине, что мы не претендуем на величие ни в двенадцатом, ни позже. Молекулу, например, можно похоронить в спичечном коробке. А я, например, вообще все свое возьму с собой. Я, например, возьму с собой пачку. Надену ее на себя.
— Нет, — поразмыслив, сказала кузина. — Коробок — это еще куда ни шло. А пачка — это проблематично. Потому что ради пачки придется упаковку делать сложной формы. В виде юлы.
Кроме того, говорит, ты подумай о людях. Ведь это делается для людей! Шоу же, говорит, должно продолжаться!
Ценю! И верю! Потому что в этом моя кузина знает толк. Она тут недавно подвизалась на устройстве праздников. И ей выпали поминки. Она организовала их по высшему разряду. Народ неистовствовал, а иногда прямо бисировал. Она даже конкурс чтецов стихов там спровоцировала. Но один недоброжелатель все-таки нашелся. Он подошел после праздника к моей кузине и осуждающе прошептал ей в ушко: «Жаль, что не было Поля Мориа. Мы всегда танцевали под Поля Мориа».