Эй, стоп, да он движется. Движется, катится неповоротливо-медленно вниз по маленькой серой мощёной камнем улице. Вниз… Хуп-хуп. Хупф-упф. Он катится быстро. Я бегу за ним вниз по дороге. Куб пакета внезапно останавливается. Да-да-да. Пустая поперечная улица, но как, как добраться до куба пакета?

И вот это уже узкая высокая железно-чёрная сетка порастает длинными остриями. Гляди, гляди-ка, где?

И тут ни обойти, ни перелезть.

Маленькое отверстие, да это не отверстие, а что же?

Оно вращается. Вращается одно через другое. Всё вертится в моей голове, да и головы нет, становится темно, я падаю наискосок: я в сознании? Ничего моего – нет, не потерял. Только кто же был этим тёмным вращательным движением. И вот мы там, где мы есть, в музее. Мы идём из одной комнаты в тёмно-коричневых обоях в другие комнаты. Повсюду выставлены предметы, обрамлённые в золото, большинство плоские, больше плоского орнамента, чем, например, рельефного. Мы не находим того, что ищем, предметы, которые мы последний раз видели своими глазами. Немного людей в музее. Тут я вижу нечто, некий пустяк, рисунок в золоте: маленькая раскрошенная полукруглая арка, полуарка, с прямыми линиями тоже. Дуновение. Беспредметное. В следующей комнате, две шапочки – типа колпака, примерно фригийской формы, маловатые для головы как головы, тоже из золота. Я, если бы такую надел – был бы царём Фригии.

Теперь снаружи: на пляже. Если смотреть отсюда, то музей лишь маленькая кирпичная будка с кровлей из гонта. Внутри мешанина и путаница, нагромождение балясин, камней, песка – как будто морем прибило все эти предметы, накидав их кучей. Дальше налево ещё одно заведение, деревянное строение. Второй музей. Перед входной решёткой музея Гидиона стоят двое служителей, одетых в чёрное. Не хотят нас впустить. Наконец он говорит: это же неважно, будете вы стоять или сидеть, потолок всё равно останется высоко. Внутри помещения сидят ещё несколько служителей в чёрном и несколько американцев, одетых в серо-коричневое. Они смеются над капителями. Дескать, они должны быть готическими. А мы не видим нигде ни колонн, ни капителей. Я смотрю на того прежнего служителя перед дверью, у него крючковатый нос. Наконец принято решение поехать в настоящий музей.

Мы все садимся в автомобиль для перевозок, это маленькая тесная машина без верха. Едем по узким петляющим деревенским дорогам. Медленно. Тут появляется улица, ещё более узкая, с лёгким подъёмом.

Малышка и я идём пешком, мы потешаемся над плохоньким автомобилем. Дома стоят фронтонами к улице. Построены как будто из сырцового кирпича. Я поставил свою сумку на пол. Служитель говорит: ваши документы недействительны, на них нигде нет подписи. Я опираюсь обоими локтями о большой чёрный стол. Я показываю мою карточку, серо-голубую “gens d’images”[279], и беру те карточки, которые должен подписать. Пишу на той и на другой свою фамилию. Говорю: видите, в обоих случаях подпись одна и та же, теперь документ действителен.

Через пустую комнату мы проходим в большой роскошный зал. Сидячая статуя королевы-матери больше натуральной величины из серо-зелёного камня. Королева сидит, откинувшись на спинку. В тёмной глубине её каменного подола видны широко расставленные ляжки, и если приглядеться, там отчётливо прорисовывается ромбоид. Лицо сильное, торжественное. Мы идём дальше…

Это в высшей степени глупо. Очень глупо. Свински тупо. Туповски свинно. Сумма тупизны. Суп из тупика. Надо бы всё-таки надеть шлафрок. Может, на нас надето уже и больше. Старая серо-голубая рубашка куда ни шло, но пижамные штаны на заднице сильно порвались. Так не годится. Не зашито – не прикрыто. Нужен шлафрок. Для этого я беру большой серый мешок для белья. Вешок для мелья. Сверху из него выглядывает совершенно белоснежное бельё. Велоснежное мельё. Пойду искать по свету обоих.

Всё ещё слоняюсь в своём чёрном лаф-шроке раф-шлоке шлаф-роке по улице. Послевечерне-полуденный свет выстилает площадь, как бывало перед ратушей Штеглица[280]. Штегушей Ратшлица. Только теперь она кажется мне больше, шире. По серо-коричневой почве тянутся ленты дорог, асфальтовые полосы, серо-охряные дома образуют боковые ограждения. Со шлаф-мешком, белье-роком. Иду туда, иду сюда, туда-сюда. Где мы? Но что за бессмыслица, я не знаю этих двоих, всё должно было сделаться иначе. Иду-еду бессмысленно туда-сюда.

На остановке трамвая. Опустившийся вечер переломился. Тёмно-серый грязный свет. Вокруг стоят несколько мужчин. Вокруг остановки. Светлая штанга со щитом сверху. Что-то совсем темно. Мой бельевой мешок, бешевой мавок. Пусть он идёт за угол. Замковая улица – своеобразно, своеобычно – имеет лишь одну сторону в ночном свете. В ночи света. Другой стороны быть и не должно. Здесь – ни в коем случае. То есть здесь я должен преклонить колени. Преклониться со всей моей шайкой. К вечеру нападало снега. Колени промокнут. Но, разумеется, так и надо. Так и должно быть. Коленями в грязь. Ниц.

Поднимаюсь. Поднимаюсь опять. Как. Так. Это не имеет вообще смысла. Снова вижу в темноте мужчин. Стою тут. Смотрю тут. Из-за угла выворачивает светло-жёлтый, электрический. Сяду в него. Как. Что. Долго стоит перед остановкой. Новкой стана. Перед тем как ещё, ещё перед тем, как можно встать. Трогается, прочь, уезжает. Ну. Ну?

Сяду в другой прямо на остановке. Другую машину возьму. Только как раз не вижу места. Предельный столбик. Приделан здесь. С бельевым мешком. Вокруг ночи. И вот: другой электрический. Приблизительно освещённый. И что? Остановился слишком далеко от остановки. Чёрт. Ужас. Не успел добежать, он поехал. Ровно поравнялся. Ах, так-так. Ну. Ну?

Чтоже-чтоже-чтоже. Третий вагон ускользнул у меня из-под носа. Как и у других. Раньше. Погоди-ка. Иду несколько шагов вперёд. Дада-дада, тут подъехал следующий вагон. Оп-па. Прыгнул. Недопрыгнул. Завис в воздухе, вытянув руки, подхваченный резонансом на уровне вагонной подножки. Ах, эх, что. Подтягиваюсь вверх со своей поклажей. На платформу. Стою наверху. Хочу доехать сквозь темноту на Маркель-штрассе. В Штеглиц. Маркель-штрассе.

В темноте. Мрачные площади. Схожу на широкую ногу. Стою перед остановкой. Там, на другой стороне улицы. Должно быть, это Маркель-штрассе. Иду вдоль тёмного ряда домов. Тёмные окна. Изогнутые пещеры балконов. Дома выделяются на фоне чёрно-серого неба барочными зубцами. Иду понизу сквозь мрачную улицу. Не может быть, чтобы это была Маркель-штрассе.

Встречаю мужчину. Он знает. Разумеется, не Маркель-штрассе. Говорит он. Он говорит это. Дада-дада. Она слишком широка. Идёт на Шёнеберг[281]. Да уж знаю. Мужчина говорит: идёмте пока ко мне. Естественно. Совершенно естественно.

Шагаем. Прошагиваем тёмный прямоугольник. Несколько ступеней вверх. Комната небольшая. Комната