class="a">[235]. Поэтому пьют ибицианские мало, боятся смерти. Хороший повар, великий повар. Хотя он был лишь carnicero[236]. Полный важности, он даёт описание битвы за еду: сперва после рыбы влить нужное количество воды, всыпать рис, варить, пусть варится, пока не сварится. Как бывает с каждым поваром, так и с Лоренцо: посреди еды его желудочные нервы вспоминают, его глотка вспоминает другие пиры, про которые надо непременно поведать, они того стоят. К этому и rubia должна добавить свою горчицу, она давай рассказывать русские рецепты. Ничего не остаётся, как слушать, выслушивая и опустошая тарелки, и снова пить. Авессалом был царский сын, он накрывал на стол и вылизывал тарелки. Salud! Bon Proveche![237]
Но этому, как и всему, приходит конец. Больше ни крошки на сковородке, тарелки и ложки пустые. Зато желудки полные. То был рис.
Происходит как бурление на поверхности солнца – каждый ЗНАЕТ, как это: варево, похожее на рис, – тут начинается другое начало без конца. Поскольку всё имеет конец, также всё имеет и начало. Конец – это ничто супротив начала: всё начинается с нового, спереди. А после всякой кутерьмы приходит сон. Плохо спят только злые люди. Хорошие Лоренцы, Рибетасы, Антонио и Ары остаются в тени дома и занимаются тем, что спят. Двое из них надеются даже переспать. Малышка и Гал – они плохие посторонние, они сна не имут. Говорят, что хотят наружу, посидеть на солнышке. Нет! Такое разве слыхано, видано? Ну ладно, пусть идут.
Qui menge fiel no pod sputar miel[238].
Одни изрыгают желчь в соседней комнате, улёгшись спать, или всё-таки притворяясь: притворяясь главным образом, что ничего не видят. Не хотят видеть. Другие изрыгают желчь, забившись в уединённый уголок, а третьи изрыгают желчь просто так, на авось. Что-то происходит? Это требует смелости, чтобы произойти. БЫТЬ. Камни высекают искру, действие торчит из плоти, баба торжествует над мужской похотью.
Поэтому Гал, Малышка ищут тенистое место, поэтому спящий храпит на одеяле: Ара стягивает с тела это глупое купальное трико, остаётся голой, разоблачённой, чего ей стыдиться перед Антончиком – голая я вышла из гуски-матери, ах, из гузки, чёрт, да возьмите же, как хватаются для верности (против кого? или для кого? ХОЧУ, чтобы…) за розовую рубашку, накиньте на плечи. Она занавесит титьки, а то висят тугие-тяжёлые. Я хочу дв-уединения, с ним внутри меня. Пуговичный блеск глаз, венец раскрытого рта, стоячий ключ находит свой Сезам-откройся. Ты Мне Я Тебе Мы, покои в покое. Неодолимое, безудержное со-итие, со-бытие, со-битва. Давайте сразимся. Сделаем МЫ единым. МЫ можем быть лишь со-действием: БЫТЬ, в минуту, в секунду, в миг, в молнию: откройте ширинку, достаньте шприц, огненный шприц вонзается в межбёдерную щель, так Ара бросается, раздвинув колени, на Антонио как на седло. Течёт пламя желчи, двое впились друг в друга.
А тут сидят другие двое, Гал и Малышка, у большого камня, тень можжевельника прикрывает его, как щель Ары прикрывает земноводный орган Антонио. Вот это месть, где бы мне присесть.
Р. Хаусман. Без названия. Ок. 1931
Медленно, в полутьме спящие могли проснуться, Ара натягивает платье. Что такого уж великого произошло? На самом деле: ничего. Немножко полового. Гал не убил. Чего я не слышу, то меня не колышет. Разве сама я горела? Нет, только местечко внутри тела. Убил бы Гал Антонио или Антонио Гала – ну, тогда бы я тряслась и дрожала. Смысл жизни. А так – не стоит разговора.
Говорит совершенно обыденно, между прочим, повернувшись к Антонио:
– А о моём отъезде мы поговорим в ближайшие дни. Приходи завтра снова заниматься французским. Тогда нам ничто не помешает.
– Si, si, Señorita.
Готово, оделись, можно выйти наружу, на playa, к остальным. По крайней мере, показаться Галу на глаза. Достаточно, чтобы его отвлечь.
Время тащится медленно, скучно. Пройтись мимо Гала и Малышки. Потом: Антонио будит спящих в доме. Зевая, протирают глаза. Si, si, es tarde en la tarde[239]. Назад добираться два с половиной часа. Возвращаться назад, всё напрасно. Всё тщетно.
Тащутся, туда, откуда пришли. После полудня светит солнце.
Как чудовищным молчанием раздавить звуки в забвение, чтобы тем самым направить новые мысли, раздумья, идеи. Это всё подвижно, на шарнирах. Et comment le rendre comprehensible à quelqu’un qui n’en sait rien[240].
Пережить такое – как раз мой случай.
О, Гал, что ты лепечешь там о моём падении в плоть туда или сюда? Если бы так было! Да, ещё лучше, хотелось нанизать томаты на огурцы. Я должна придумать Новое, поскольку я думаю мысли, я воздушное существо, воздух моя стихия.
Я хочу купаться, говорю я Антонио. Pero Señorita, la mar es muy grande. No, no, nunca en la mar[241]. Видите ли, я хочу помыться. Entonces? Понимаете, вот что вам нужно понять, я хочу вымыть себя, а не просолить себя в море. Muy bien, pero entonces?[242] Вы понимаете или вы не понимаете, я хочу в Кан Палерм, вот, я хочу это, так сказать, сделать это по-настоящему, как в ванне. Pero Señorita…. Pero no! Nada, nunca[243], если я хочу помыться в ванне. Так, именно, просто desnudar[244], чтобы и потому, чтобы да (этот Гал должен меня и как раз и поэтому, и потому, что я буду голая, а он меня увидит, ну и потому, что это вода, полно воды, в которую он не может подняться, не смог бы. Совсем голая и укрытая водой). Эта новая мысль ещё не завершена.
On a toujours des amis-souteneurs, s’il s’agit d’une belle oeuvre[245]. Итак. Следовательно. Антонио сообразил. Он предлагает, и его предложение хорошо, принимается наперёд.
Надо в городе добыть большую лейку. Купить её, подвесить в уголке двора Кана Палерм к какому-нибудь столбу… нет, лучше натянуть верёвку, завесить простынёй, чтоб не увидели проходящие мимо. Гал с лейкой встанет на стул, будет лить воду сверху на раздетую. Сверху. Вниз. Прямо целая наука. Si femme demande. On ne la bat pas, même avec une rose[246].
Quando las penas miro[247].
И вот натянута верёвка. В углу между стеной и домом повешена простыня, длинной стороной, полная противоположность лабиринту, я не Ариадна, и чтобы вокруг меня не было ничего, кроме этого маленького уголка в Кане Палерм, где я, Я, раздевшись догола, покажусь перед Галом и его голом.