Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А потом вышел на улицу и пустил легонькую крутобокую каравеллу в синий разлив уличной весенней воды.
![Тень каравеллы . Мой друг Форик или опаляющая страсть киноискусства Тень каравеллы . Мой друг Форик или опаляющая страсть киноискусства](https://pbnuaffirst.storageourfiles.com/s18/80559/img/_12.jpg)
Каравелла не успела уйти от берега: я заметил Ноздрю. Он шагал в мою сторону. Я торопливо спрятал кораблик в портфель, но сам исчезнуть уже не смог.
Ноздря прижал меня к шаткому заборчику и лениво проговорил:
– К мамочке домой хотел смыться? Фиг тебе. От меня не сбежишь.
Для начала он дернул меня к себе, дал ладонью по шапке и снова прислонил к скрипучим доскам. Медленным шепотом сказал:
– Стой! А то хуже будет…
Этот страшный шепот меня всегда словно заколдовывал. Я стоял, придавленный тоскливым страхом и беспомощностью. Ноздря аккуратно поставил свой разбухший портфель на просохший пятачок у телеграфного столба. Потом из грязных снежных крошек начал скатывать плотный шарик. Я подавленно следил за его работой. Руки у Ноздри были худые, покрытые какой-то серой несмываемой корочкой, с черными полосками ногтей. На костяшках пальцев сидели чернильные капли. На тыльной стороне левой кисти, у большого пальца, был нарисован чернилами кривой якорь. Пока Ноздря мял снег, якорь то сжимался, то растягивался.
Скоро шарик был готов. Скрюченным указательным пальцем Ноздря попытался оттянуть ворот моего пальтишка, но там была крепкая застежка с крючком.
– Ну-ка, ты, мамина радость… давай расстегивай, – сказал он с холодной деловитостью палача. – Видишь, у меня руки заняты.
Он придвинулся вплотную. Я близко увидел его лицо с удивительно чистой, какой-то неживой кожей, бесцветные глаза с покрасневшими веками и гнилые зубы. Мгновенная ненависть перехлестнула страх, и я влепил мокрой варежкой по отвратительной роже.
Наверно, удар был очень слабый. Ноздря даже не качнулся. Секунды две он удивленно моргал, а потом по его лицу расползлась улыбка. Довольная улыбка человека, который добился чего хотел. Еще бы! Теперь он мог сделать со мной все что угодно! Была причина.
– Птенчик ты мой, – заговорил Ноздря с ласковой укоризной, – знаешь, что я сейчас с тобой сотворю?
Я не знал, но догадывался: сотворит что-то ужасное. Помню, что стало больно позвоночнику, – так я прижался к забору. Ноздря стал протягивать к моему лицу растопыренную ладонь. Потом рот его округлился, рука остановилась, и он осел к моим ногам.
Тогда я увидел Павлика.
Видимо, он незаметно подошел сбоку и резким ударом под дых посадил моего врага на тротуар.
Ноздря пытался вздохнуть и хлопал губами. Павлик, не глядя на меня, поднял его за воротник и за штаны и крепким вратарским ударом отбросил в серое месиво тающего снега. Именно так он выбивал из ворот на школьном дворе круглую обледенелую «мяпу». Наверно, мне показалось, но тогда я был уверен, что Ноздря несколько метров летел по воздуху.
С изумлением, еще не успев обрадоваться, я смотрел, как рассыпается в пыль могущество моего мучителя. Павлик, проваливаясь в снег ботинками, подошел к Ноздре и нанес по-настоящему сокрушительный удар. Ноздря, задрав подбородок, воткнулся затылком в снежную кашу. Павлик снова рванул его и выволок на тротуар. Там он сказал Ноздре несколько слов, из которых «фашист» и «шакал» были самыми мягкими. Ноздря сидел, упираясь грязными ладонями в доски, и скулил.
– Исчезни, – велел Павлик.
Ноздря поднялся и заковылял назад, к школе, грозя привести друзей и учинить ужасную расправу. Портфель остался у столба. Ударом ноги Павлик отправил его вслед хозяину. Портфель шлепнулся на тротуар, как громадная жаба. Крышка отскочила. Выкатились на свет две черные печеные картофелины и пачка махорки. Махорка упала в лужу и поплыла размокать…
Что я чувствовал? Шевельнулась вдруг непонятная жалость к побитому врагу, особенно когда увидел две его картофелины. Но радость была сильнее. Я вдруг сразу заметил, какой разноцветный вокруг день. Солнце блестело на светло-зеленой коре тополиных веток. Тротуары были желтыми от яркого света, а тени на них – фиолетовыми. А лужи были такими синими, что даже не знаю, с чем их сравнить.
А Павлик? Он отряхивал с колен снежные крошки и на меня не смотрел. Мне тоже было неловко. Что теперь делать? Мириться? А как?
А может быть, Павлик затеял драку не из-за меня? Может быть, у него с Ноздрей были свои счеты?
Больше всего я боялся, что Павлик уйдет. Повернется сейчас и зашагает прочь, будто меня и нет. Он умел так уходить – независимый, прямой, спокойный… Подойти к нему сам я тоже не решался. Подойдешь, а он и не взглянет.
Я отошел на несколько шагов, сел на корточки у края лужи и достал из портфеля кораблик. Он запрыгал по маленьким волнам на краю синей воды, сделал небольшой полукруг и резво побежал на середину лужи, которая разлилась от тротуара до тротуара.
Рядом со мной легла на воду тень, и я услышал голос Павлика:
– Мачты маленько неправильные. Надо повыше.
– Торопился, – хрипловато сказал я, не отрывая глаз от каравеллы. Я готов был согласиться с чем угодно, лишь бы Павлик не уходил.
– Ты переделай, – посоветовал Павлик. – Она быстрее будет бегать.
Я кивнул.
Кораблик метрах в трех от берега уткнулся бушпритом в мятую жестяную банку из-под американской тушенки. Желтый бок ее отсвечивал ярким золотом, а на нем, как зловещий знак опасности, чернела буква «U».
– Вот… – сказал я. – Как теперь переделать? Его не достанешь… – А сам подумал: «Ну, пожалуйста, не уходи!»
– Достанем, – отозвался Павлик. – Сейчас палку добудем какую-нибудь…
Но добывать палку не пришлось. За поворотом визгливо завыл мотор, и выскочила из-за угла полуторка. Это был лихой грузовичок, заляпанный грязью по самые стекла. Водитель решил с разгона проскочить громадную, на полквартала, лужу. На всем ходу взрезал колесами воду.
– Цунами! – крикнул Павлик непонятное слово.
По тротуару застучали вокруг нас грязные капли. Гребень взбаламученной воды оторвал ореховую каравеллу от банки и вынес к нашим ногам. Положил на борт. Но она, круглая, маленькая, упрямо, как ванька-встанька, поднялась, покачалась и встала прямо.
Павлик засмеялся, повернув ко мне забрызганное лицо:
– Ух какой ты разукрашенный!
– А сам-то!
Он поднял кораблик и протянул мне:
– Пойдем к нам, умоешься. А то Татьяна тебя пилить будет.
– Пойдем, – торопливо сказал я. – А что такое цунами?
– Большая волна. Когда на дне моря землетрясение или вулкан, она катит на берег и все разрушает. Корабли выбрасывает, города смывает.
– А-а… – сказал я.
Павлик был рядом. Никакие цунами были не страшны. Он сам сегодня обрушился на Ноздрю, как цунами.