(хрясь),
как бы она ни хотела
(хрясь),
Мия никогда
(хрясь)
не даст им
(хрясь)
услышать
(хрясь)
ее
(хрясь)
крик.
Но на десятом ударе она выпустила руку Трика. А к двенадцатому выпустила свой ужас, и с губ сорвался длинный, тоненький, дрожащий вскрик. Мия чувствовала, как Трик пытается нащупать ее руку, но сама сжала ее в кулак. Опустила подбородок и прижалась лбом к камню. Никакого самообмана. Никакого спутника. Никого рядом. Никого внутри. Только она (хрясь) – и боль (хрясь), и страх (хрясь). Все в одном.
В голове стало пусто. Мия начинала терять сознание. Застряв где-то между ним и забытьем из-за магики колдунов. После двадцатого удара наступила кратковременная передышка, тепло потекло обратно по ногам, вернулось в перерезанные вены и порванные артерии и положило конец зиме, которая грозила ее поглотить. Мия услышала откуда-то издалека шепот Трика.
– Мия, забери его обратно…
Впилась лбом в камень с кровью на глазах.
– Мия, пожалуйста…
Перед ней зияла тьма. За стеной снов затаились кошмары. И когда ткачиха снова нанесла удар, и мука вспыхнула заново, вырываясь из горла Мии бессловесным воем, эта стена начала рушиться. Здесь, на краю забытья, ее не укрепляло никакое бодрствование. Кот из теней не сидел над кроватью и не наблюдал своими не-глазами за приходом кошмаров. Только она. Маленькая Мия Корвере. Одна в набухающей, как никогда, темноте, страх приходит все быстрее, безумие подкрадывается все ближе. И там, в плоской, как бумага, черноте между ней и ними, ними и ею, осталось так мало пространства, что девушка наконец взглянула в глаза тому, что преследовало ее во снах все эти годы.
(хрясь)
Не фантомы.
(хрясь)
Не кошмары.
(хрясь)
(хрясь)
(хрясь)
А воспоминания.
Глава 27 Истинотьма
Мия кралась по окровавленным коридорам, укутавшись в такие глубокие тени, что почти ничего не видела. Тела. Повсюду. Задушенные и заколотые мужчины. Забитые до смерти собственными цепями или конечностями. Со всех сторон звенел шум убийства, в воздухе витало насыщенное зловоние потрохов. Мимо пробегали размытые силуэты, на полу рычали и извивались. Откуда-то издалека доносились крики, откуда-то, куда не пускала ее тьма.
Мия скользнула в Философский Камень как нож между ребер. В эту тюрьму. В эту скотобойню. Прошла мимо открытых камер в более тихие помещения, где двери были по-прежнему заперты, где скрывались тощие и изголодавшиеся заключенные, которые не желали испытывать удачу в «Снижении». Девочка сняла плащ из теней, чтобы лучше видеть, и сквозь прутья присмотрелась к тонким, как палка, пугалам, к этим призракам с опустевшими глазами. Она понимала, почему люди соглашались попытать счастья в ужасном гамбите Сената. Лучше умереть в бою, нежели от голода в темноте. Лучше встать и пасть, чем преклониться и жить.
Если только, конечно, с тобой не заперт четырехлетний сын…
Пугала взывали к ней, приняв за Бессердечное привидение, явившееся их помучить. С круглыми от отчаяния глазами Мия исследовала тюремный блок вдоль и поперек. И страх, несмотря на кота в тени. Они же должны быть где-то здесь? Не могла же донна Корвере потащить сына на бойню ради возможности сбежать из этого кошмара?
Или могла?
– Мама! – звала Мия со слезами на глазах. – Мама, это Мия!
Бесконечные коридоры. Беспросветная чернота. Глубже и глубже в тени.
– Мама?
– …Я обыщу другие коридоры. Так будет быстрее…
– Не уходи далеко.
– …Никогда не бойся…
По Мие пробежал озноб, когда Мистер Добряк ретировался по коридору. Мрак смыкался, так что она рывком сняла чадящий факел со стены, и тени заплясали. В животе похолодело, но девочка стиснула зубы и попыталась побороть неприятное ощущение. Дыхание участилось, она дышала так громко, как только осмеливалась.
– Мама?
Глубже в Камень.
– Мама!
Наконец она нашла дорогу в глубочайшую яму. Чернейшую дыру.
В место, которого никогда не касался свет.
«Не смотри».
– Миленький цветочек.
Девочка прищуренно вгляделась во тьму. Сердце сжалось от звука услышанного голоса.
– …Мама?
– Миленький цветочек, – раздался шепот. – Миленький-миленький.
Мия шагнула вперед с мерцающим факелом, всмотрелась между прутьев грязной камеры. Влажный камень. Гнилая солома. Смрад блох, дерьма и разложения. И там Мия увидела ее – свернувшуюся в углу, тонкую, как палка, одетую в лохмотья и с мокрыми спутанными волосами.
– Мама!
Женщина, поморщившись, прикрыла глаза рукой от света. Улыбка донны Корвере была желтой, хрупкой и слишком, слишком широкой.
– Миленькая, – прошептала она. – Миленькая. Но здесь нет цветочков, нет. Ничего не растет. Что она такое? – Широко распахнутые глаза вглядывались в тьму, избегая смотреть на лицо Мии. – Что она?
– Мама? – Мия медленно, неуверенно подошла ближе к прутьям.
– Нет цветов, нет.
Донна Корвере раскачивалась взад-вперед, прикрывая глаза от света.
– Их больше нет.
Девочка положила факел, присела на корточки. Глядя на дрожащий скелет за прутьями, она почувствовала, как ее сердце разбивается на миллион сверкающих осколков. Слишком долго.
Она ждала слишком долго.
– Мама, разве ты меня не узнаешь?
– Нет меня, – прошептала она. – Нет ее. Нет. Нет.
Женщина принялась царапать стены окровавленными пальцами. Мия увидела десятки отметин на камне, нанесенных сломанными ногтями и запекшейся алой кровью. Узор безумия, нацарапанный голыми руками донны Корвере. Счет бесконечному времени, которое она провела тут, гниющая заживо.
С их последней встречи прошло четыре долгих года, но не настолько долгих, чтобы Мия забыла красоту своей матери. Ум – острее, чем шпага дуэлянта. Норов сотрясал землю, по которой она ходила. Где теперь эта женщина? Женщина, которая удержала Мию, чтобы она не могла отвернуться, – заставляя ее хладнокровно смотреть, как отец дергается и извивается на конце веревки, в то время как само небо плакало.