Иосиф Левицкий
Выбор решения
Новая должность
Мне трудно было с Полиной: понять ее, найти ту ровную линию отношений, которая цементирует семью, я или не умел, или мало старался. Она соглашалась, что у меня много работы — и по рассмотрению дел и общественной — и что поэтому я зачастую поздно прихожу домой. Но, соглашаясь, тут же ставила мне неприемлемые условия, и наш разговор заканчивался размолвкой, после которой Полина умолкала на неделю, а то и на две.
Нельзя требовать от меня невозможного, — пытался я убедить жену. — В суде целый день люди, и лишь вечером можно всесторонне поразмыслить над делом, сосредоточиться… К тому же очень часто мне приходится читать лекции, участвовать в вечерах вопросов и ответов на юридические темы. А там еще разные собрания и заседания… Ты не забывай, Поля, что я не только судья, но и депутат городского Совета.
Мои слова отскакивали от нее, как гравий из-под колес автомашины. Полина недовольно хмурилась, быстро ходила по квартире, демонстративно не слушая и не замечая меня, и гремела на кухне кастрюлями больше обычного. Но если бы я сказал, что буду каждый день приходить домой в семь вечера, все наверняка изменилось бы. Однако я не мог этого сказать: мои обязанности были весьма серьезны, и выполнять их следовало неукоснительно. Так я понимал свой служебный долг, и изменить ему, даже в угоду жене, не мог.
Через некоторое время наши взаимоотношения восстанавливались сами собой. Полина полностью отходила, мы смеялись и шутили, вспоминая свою размолвку как нечто случайное и ненужное.
— Вот я, — сказала как-то она, — не последнее лицо на шахте — экономист, и работы у меня невпроворот, но стараюсь укладываться в восемь часов…
— Ой-ли, — прервал я. — А в конце квартала, когда отчеты пойдут, кто тебя будет встречать между одиннадцатью и двенадцатью вечера?
— Ты, Мишуня, конечно, ты…
Она лукаво улыбнулась и, довольная собой, упорхнула на кухню. И не верилось в эти минуты, что между нами были разногласия и отчуждение, длившиеся целые долгие две недели.
Пока Полина училась в институте, мы жили врозь, встречались в каникулы и праздники. И радость этих встреч скрашивала разлуку. Но в один осенний вечер она вернулась в Терновск и сказала:
— Вот я и дома, в своей квартире. И не нужно возвращаться в общежитие.
— А институт? — удивленно спросил я.
— Перешла на заочный факультет.
— Но раньше ты ничего не говорила мне об этом.
— Хотела сделать тебе сюрприз. Ты рад?
Я не знал, что ответить. Оставалось до окончания учебы немногим больше года, на заочном же этот срок удлинится вдвое.
— Все-таки надо было посоветоваться.
— Ни капельки не надо. — Она привстала на цыпочках, прижалась ко мне прохладной, щекой. — Едем в отпуск.
— В Сухуми? Там сейчас бархатный сезон в разгаре.
Она отошла от меня и, заломив руки за голову, сладко потянулась.
— Давай завалимся к маме в Стожково. Там свежий воздух плюс физический труд…
— Убирать буряки и ломать кукурузу на приусадебном участке?
— И еще крышу надо отремонтировать. Мама писала, что в дождь вода протекает сквозь потолок.
— Ладно, Поля. На днях оформлю отпуск.
— Какой же ты молодец, Мишуня! — Она бросилась ко мне, схватила меня за руки и закружила по комнате, напевая: — Мы поедем, мы помчимся, тра-ля-ля…
В деревне мне понравилось. После судейского кресла приятно было размяться на срежем воздухе. Клавдия Ивановна, мать Полины, ухаживала за нами, словно за маленькими детьми, готовила вкусные завтраки и обеды. Правда, погода не баловала. И все равно, прогуливаясь с Полиной по улице, мы ощущали над собой голубое небо, хотя с него срывался нудный дождь. Нам встречались школьники, мамы с колясками. Полина вздыхала и говорила: «Вот бы и нам ребеночка…» Я молчал. Слова и вздохи Полины о ребенке мной воспринимались с некоторым недоверием. Однажды у нас состоялся разговор о том, чтобы взять сына из детского дома, когда Полина окончит институт. «Это не выход из положения, — заявила она. — Чужое дите, сколько его не воспитывай, так и останется чужим. Спокойнее жить вдвоем». На том и порешили. Теперь же Полина снова напомнила мне о ребенке. Зачем? Может быть, изменила свое мнение?
Месяц пролетел быстро, мы возвратились домой. Полина поступила работать на шахту «Центральная», расположенную на окраине Терновска. Потянулись трудовые дни. Романтика, которая жила в наших постоянных встречах и расставаниях, поблекла. Полина все чаще меня огорчала. Она равнодушно относилась к юриспруденции и на мою работу смотрела, как на что-то лишнее в нашем обществе. «По-моему, должно быть так: поймали, скажем, вора, и нечего с ним нянчиться, — рассуждала она. — По закону ему полагается, допустим, пять лет, вот пусть и получает их. И незачем суды устраивать». «Кто-то же должен назначить эти пять лет», — возражал я. Она несколько, секунд размышляла, затем отвечала: «Пусть это будет прокурор, ему ведь дано право арестовывать человека…»
Она, конечно, знала, хотя и в общих чертах, что к чему. Но говорила так, чтобы лишний раз подчеркнуть свое отрицательное отношение к моему труду.
Семейная жизнь — далеко не всегда праздник, она соткана из серых будней, и к ним я относился терпимо, делая все, чтобы не причинять огорчений своей жене. Мне казалось, что со временем наши характеры притрутся, отшлифуются, трудности пройдут и мы вступим в полосу полного понимания.
* * *
В Терновск внезапно приехал председатель областного суда Подопригора. Он попросил меня дать ему несколько дел — уголовных и гражданских, которые были недавно рассмотрены, сел в стороне за небольшим столиком и принялся их читать. Мне же председатель сказал, чтобы я не обращал на него внимания и занимался своей работой.
Я начал прием граждан. Все было, как обычно: давал консультации, разбирался с заявлениями и жалобами, отвечал на телефонные звонки. Но вот в кабинет вошла женщина в поношенном плаще, губы ее дрожали, и она, не обращая внимания на Подопригору и секретаря, которая сидела тут же, у стола, громко разрыдалась. Это были истица Жигулина, ее гражданское дело рассматривалось у нас в суде.
— Что же это получается?.. Что получается?.. — всхлипывала она и, не ожидая ответа, продолжала сквозь слезы: — Опять будет суд, опять начнется нервотрепка!..
— Решение по вашему делу отменено, — сказал я и посмотрел