1
Лежит среди гор озеро Орта. Посреди озера — остров Сан-Джулио. А на острове стоит вилла барона Ламберто, человека очень старого — ему девяносто три года, очень богатого — ему принадлежат двадцать четыре банка в Италии, Швейцарии, Гонконге, Сингапуре и т. д. — и очень больного. Болезней у него тоже ровно две дюжины.
И только его мажордом Ансельмо помнит все. Они перечислены у него в записной книжечке по алфавиту — артрит, артроз, астма, атеросклероз, бронхит хронический и так далее, до буквы «я» — до язвы желудка.
Рядом с названием болезни Ансельмо указал лекарства и время их приёма днём и ночью, отметил, что можно есть и что нельзя, а также записал советы врачей:
«Поменьше соли — от неё повышается давление»,
«Ограничить сахар — вреден при диабете»,
«Избегать волнений, лестниц, сквозняков, дождя, солнечного, а также лунного света».
Когда у барона Ламберто начинает где-нибудь что-нибудь болеть, сам он не решается определить, с каким заболеванием это связано, и зовёт мажордома:
— Ансельмо, у меня болит вот здесь и вот тут. Что это значит?
— Номер семь, синьор барон, двенадцатиперстная кишка.
Или же:
— Ансельмо, у меня опять кружится голова. В чём дело?
— Номер девять, синьор барон. Печень. Но может быть также и номер пятнадцать — щитовидная железа.
Сам барон к тому же путает номера.
— Ансельмо, сегодня у меня очень плохо с двадцать третьим. Тонзиллит? Или панкреатит?
— С вашего разрешения, синьор барон, панкреатит у нас значится под номером одиннадцать.
— Да что ты! Разве номер одиннадцать — это не цистит?
— Цистит — номер двадцать три, синьор барон. Посмотрите сами.
— Ладно, Ансельмо, ладно... Какая сегодня погода?
— Туман, синьор барон. Похолодало. В Альпах выпал снег.
— Пора собираться в Египет, не так ли?
У барона Ламберто есть вилла в Египте, в двух шагах от пирамид, есть вилла и в Калифорнии, и на Солнечном берегу в Каталонии, и на Изумрудном берегу в Сардинии. У него есть также хорошо отапливаемые особняки в Риме, Цюрихе и Копенгагене.
Но зимой он чаще всего уезжает в Египет — погреть на солнце свои старые кости, особенно конечности, в частности мизинец на правой ноге, который очень важен, потому что вырабатывает красные и белые кровяные шарики.
Так что и в этот раз они отправляются в Египет. Однако остаются там недолго.
Путешествуя по Нилу, они встречают арабского святого и некоторое время беседуют с ним, после чего барон Ламберто и мажордом Ансельмо ближайшим авиарейсом возвращаются в Италию, уединяются на вилле, что на острове Сан-Джулио, и проводят кое-какие эксперименты.
Вскоре на острове появляются новые обитатели. В мансарде под самой крышей виллы сидят теперь шесть человек, которые день и ночь без устали повторяют имя барона:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
Начинает синьорина Дельфина, продолжает синьор Армандо, подхватывает синьор Джакомини, за ним следует синьора Дзанци, далее друг за другом синьор Бергамини и синьора Мерло и, наконец, снова наступает очередь синьорины Дельфины.
Каждый работает ровно час, ночью — два часа.
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
Синьорине Дельфине всё это кажется очень смешным. Ложась спать, она думает: «Что за дурацкая работа? Какой в ней смысл? Эти богачи просто сумасшедшие люди!»
Другие пятеро не смеются и не задаются никакими вопросами. Им хорошо платят. Каждый получает как президент республики, плюс питание, проживание и сколько угодно карамели на выбор. Карамель для того, чтобы не першило в горле. О чём, спрашивается, тут ещё думать?
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
И в воскресенье работают. И даже в рождество. И в новогоднюю ночь.
Они не знают, что в мансарде повсюду установлено множество крохотных микрофонов, а по всей вилле скрыты в разных местах небольшие динамики.
Один лежит даже под подушкой в постели синьора барона, другой спрятан в рояле, в музыкальной гостиной. Еще два — в ванной комнате: в кране с горячей водой и в кране с холодной водой.
В любую минуту, где бы ни находился барон Ламберто — в винном погребе или библиотеке, в столовой или туалете — он может нажать кнопку и услышать:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто...
И мажордом Ансельмо тоже, по крайней мере, каждые полчаса проверяет, хорошо ли идёт работа там, наверху под крышей, нет ли пауз и достаточно ли ясно произносится имя барона: каждый слог должен звучать громко и отчетливо, чтобы все шестеро честно зарабатывали свой хлеб и свою карамель.
Синьор барон вообще-то не очень доволен.
— Согласись, Ансельмо, — жалуется он, — заглавная буква ведь не слышна!
— К сожалению, синьор барон, нет никакого способа произносить прописную букву иначе, чем строчную. Есть такой недостаток у разговорного языка, ничего не поделаешь!
— Знаю, и это очень досадно. Заглавное «Л» моего имени звучит совершенно так же, как «л» в словах «людоед», «лентяй», «лжец», «лизоблюд»... Это просто унизительно. Не понимаю, как мог великий Наполеон мириться с тем, что «Н» в его императорском имени звучит так же, как в словах «немощь», «негодяй», «неряха», «навоз»!
— «Намордник», «надзиратель», «национализация», — добавляет Ансельмо.
— Что это значит — национализация?
— Это когда собственность частных лиц передаётся во владение государства.
Барон размышляет.
— Они должны, по крайней мере, стараться хотя бы мысленно видеть моё имя с прописной буквой «Л».
— Это можно, — соглашается Ансельмо. — Наклеим на стены мансарды плакаты с вашим именем, написанным крупными печатными буквами, чтобы они видели его, когда произносят.
— Неплохо придумано. Кроме того, надо сказать синьоре Дзанци, чтобы она не растягивала так сильно второй слог и не укорачивала третий, а то у неё получается какое-то блеяние — Ламбе-е, бе-е, бе-е... Этого непременно следует избегать.
— Будет сделано, синьор барон. Если позволите, я в таком случае попрошу и синьора Бергамини не слишком разделять ваше имя на слоги. А то у него получается... Как бы это вам сказать, словно на стадионе во время футбольного матча... Будто скандируют болельщики: «Лам-бер-то! Лам-бер-то!..»